В литературе, посвященной "Слову о полку Игореве", до сих пор распространено оши­бочное мнение о черниговском происхождении Автора и его непосредственных связях с черниговским княжеским домом. Возникновение этой версии восходит к рубежу XVIII — XIX в., когда образованные круги Российской империи впервые познакомились с гениальнейшим произведением древнерусской литературы.

Впечатление от этого знакомства оказалось довольно своеобразным. Само произве­дение не было оценено надлежащим образом. Художественная неординарность поэмы, необычность ее построения, "рапсодичность", столь далекая от канонов классицизма, свобода авторской мысли — все это раздражало читателя, настраивая его на критический лад. Энтузиазм вызвало другое: подтвердившийся факт наличия в Киевской Руси художественной поэзии (неудачным образцом которой и было объявлено "Слово"). "Оказывается,и при дворах наших князей были свои барды и менестрели" — вот лейт­мотив тогдашнего восприятия. ₀

Наибольшую сенсацию вызвало имя Бояна, которого слишком эмоциональные сов­ременники А.Мусина-Пушкина поспешили возвести в ранг величайшего певца отече­ственной древности, ее своеобразного лидера. Боян стал "властителем дум"; его име­нем заклинали едва ли не все тогдашние версификаторы;, оно прочно затмило собою Автора Игоревой песни.

Невероятно, но факт: Н.М .Карамзин, надумавший издавать "Пантеон российских авторов", включил в него Б о яка (из произведений которого он ке знал ни строчки), тогда как Автор "Слова о полку Игореве" такой чести не удостоился.

Одним из важнейших обстоятельств, породивших столь удивительную реакцию, было то, что среди читательской аудитории, даже ее наиболее подготовленной части, не оказалось лиц, достаточно хорошо владеющих древнерусским языком, ни глубоких знатоков отечественной истории, способных адекватно усвоить текст новооткрытого произведения. Его просто не поняли. Множество "темных мест", не прочтенных над­лежащим образом издателями и первыми комментаторами, послужило причиной совер­шенно превратных толкований.

Первые исследователи "Слова" твердо усвоили одно: произведение Посвящено по­ходу северского князя Игоря Святославовича на половцев, состоявшемуся весной 1185 г. Следовательно, задачей поэта было воспевание воинских доблестей организа­торов похода и его сподвижников. А дальше ...

А дальше начинались чудеса. Странной выглядела уже сама по себе идея: избрать для прославления героя совершенно не подходящий сюжет — поражение на поле боя, позорный плен, еще более позорное бегство. А главное — патетическое оплакивание несчастий Руси, причиненных нелепым, плохо организованным и еще хуже осущест­вленным походом, совершенно ненужным с точки зрения государственных ин­тересов Руси.

Что же это за "прославление"? Явную нелепость пытались списать за счет литератур­ной беспомощности Автора. Дескать, взялся воспевать, да ке справился с собственным замыслом (потому и в "Пантеон" не угодил).

В наше время "Слово" прочитано, как следует, от первой буквы до последней. Все "темные места" расшифрованы и разъяснены — за исключением двух или трех выражений, безнадежно испорченных переписчиками. И внешнее, и внутреннее содержа­ние поэмы понято и четко истолковано. Стало ясно, что произведение не принадлежит к числу панегирических. Автор отнюдь не восхищается своими героями и отнюдь не спешит их героизировать и возвеличить. Напротив, он судит и осуждает и самих ини­циаторов похода, и затеянную ими авантюру.

Тем не менее, остались рецидивы старой болезни. Остался псевдопатриотический пиетет по адресу мнимых "защитников" (а на деле - губителей) родной страны. Ради сохранения этого пиетета и современные исследователи склонны к прямым передерж­кам и насилию над содержанием. Один только пример: "буй-тур Всеволод"- Со школь­ной скамьи мы привыкли трактовать это как дань восхищения древнего поэта ры­царскими доблестями трубчевского князя. А ведь в письменной культуре Киевской Руси слово "буй" означало "дурной", "безумньщ","сумасшедший" и тл. Око нигде и никогда не употреблялось в положительном смысле. Следовательно, "буй-тур"-не комплимент, а ругань (причем довольно грубая) — нечто вроде "обезумевший бугай".

Вместе с остатками "прорыцарского" пиетета сохранилась и мысль о чернигово-северской ориентации Автора, хотя его резко критическое отношение к Ольговичам делает такое мнение в высшей степени малоправдоподобным. Поэтому проблема под­линного отношения поэта к черниговскому дому приобретает принципиальное значение.

Условия феодальной раздробленности Руси обусловили возникновение локальных (удельных) династий внутри необъятного княжеско" рода. Этот процесс развивался не одинаково в разных уделах. В одних местные ветви укрепились основательно, как, скажем, Изяславичи — в Полоцке, старшая линия Мокомаховичей (потомки Изяслава Мстиславича) - на Волыни, средняя линия (Ростиславичи) - в Смоленске, а младшая (наследники Юрия Долгорукого) — в Суздале.

В других (например, в Галиче) в междоусобной борьбе за власть участвовали представители разных ветвей (волыкской, черниговской), а также иностранных ди­настий (венгерской и польской). В Новгороде княжеская власть была превращена в магистрат. Киев, как общерусский центр, вообще не имел своей отдельной династии, а великокняжеский престол занимали члены удельных фамилий, главным образом, вслыкской, смоленской и черниговской. Соответственно и отношение к киевскому

престолу было разным. Например, Юрий Долгорукий, укрепившийся в Суздале, резко поднявший могущество и авторитет своего удела, главной своей целью, однако, до кон­ца жизни считал захват великокняжеского стола. Но его сын Андрей Боголюбский рез­ко изменил направленность своей политики, отказавшись от борьбы за Киев и все усилия сконцентрировал на превращении удела в независимое государство в ранге великого княжения, равного киевскому.

Это необходимо иметь в виду при интерпретации "Золотого слова" Святослава — точной политической нюансировке, которую Автор обнаруживает в характеристике много численных адресатов программной речи.

В Чернигове надежно укрепились потомки среднего сына Ярослава Мудрого Свя­тослава, получившие родовое имя Ольговичей.

Каждая из удельных династий имела на Руси свою довольно устойчивую репутацию, порожденную традиционной направленностью и особенностями политической практики. Среди них едва ли ке наиболее скандальной была репутация именно черниговского дома, активных репрезентантов междоусобной борьбы. Эта репутация в значительной степени подогревалась характером отношений с половцами, сплошь и рядом выступав­шими в роли союзников черниговских князей.

Такая репутация не была справедливой. Ольговичи в смысле исповедуемых по­литических принципов не отличались от представителей других фамилий, тех же Мо-комаховичей. В том числе и во взаимоотношениях с номадами. Как подчеркивает Л .Н.Гумилев, первым пригласил половцев в качестве союзников в междоусобной борьбе не Олег Святославич ("Гореславич" "Слова о полку Игореве"), а Владимир Мономах в 1077 г. Ольговичи в период между 1128 .и 1161 гг. приводили половцев на Русь 15 раз. тогда как один только Мономах (на протяжении своей политической деятельности) - 19 раз.

Немалое значение, однако, имело то обстоятельство, что родоначальник чернигов­ской династии Святослав Ярославич впервые после завещания своего отца захватил киевский престол силой в 1072 г., прогнав своего старшего брата Изяслава Ярослави-ча. Второй эксперимент того рода также был предпринят членом дома Ольговичей — Всеволодом Ольговичем в 1139 г., и это тоже вызвало соответствующий политический и идеологический резонанс в стране.

Запятнанная репутация черниговского княжеского дома нашла яркое отражение в "Слове о полку Игореве". Но природа этой позиции совершенно другая. Корни ее таят­ся в событиях второй половины не XI (время Святослава и его сына Олега, главного отрицательного героя поэмы), а XII в. (то есть времени самого поэта) и определя­ются теми гуманистическими, рекессанскыми тенденциями, которые вызрели на Руси в XII — первой половине XIII в. Здесь имеем классический случай наро­читой подгонки исторического материала под реальную ситуацию 80-х го­дов XII в.

Необходимо подчеркнуть важный момент ~ проблему жанрового определения великой поэмы. Как известно, данный вопрос породил немало споров и недоразумений. На первьщ взгляд, "Слово" в жанровом отношении выглядит одиноко среди других произведений древнерусской литературы. Это дало основания Д.С.Лихачеву поста­вить риторический вопрос: "А быть может "Слово"само по себе жанр?"

Полагаю, что все недоумения на сей счет основаны на недоразумении: жанровое окружение поэмы искали не там, где надо. Причиной было трудноопределимое стрем­ление видеть в "Слове" произведение эпическое, даже героическое — сродни "Песни о Роланде" или "Нибелунгам".

В действительности оно принадлежит к широко распространенному на Руси XII в. жанру повествовательной литературы с ярко выраженной критической направленно­стью, который Д.СЛихачев удачно назвал "Повестями о княжеских преступлениях". Общей чертой этих произведений (довольно разных по характеру) является осуждение древнерусских князей за осуществляемую ими междоусобную политику. Обладатели политической (и военной) власти обрисованы самыми темными красками как носители наиболее отвратительных черт — себялюбия, жестокости, лживости, коварства и т.д. Лица, на которых возложена функция обеспечить политическую стабильность в госу­дарстве, действуют в диаметрально противоположном направлении. Некоторые из этих П повестей имеют черниговское происхождение ('Повесть об убийстве Игоря Ольговича", дошедшая до нас в отрывках)

"Слово о полку Игореве" по суш является одной из повестей о княжеских преступ­лениях. Но идейное содержание его гораздо глубже. Авторы других произведений (подобных повестям об ослеплении Василька или о клятвопреступлении Владимирка) главный корень зла видели в личных качествах осуждаемых героев, в особенностях их психики. В отличие от них Автор "Сгюва" ищет причину ояисываемых им злодея­ний в общем состоянии страны.

Замысел поэмы заключается не в восхвалении рыцарских доблестей организаторов похода, а в их дезавуации, развенчании й осуждении. Этим определяется отношение Автора к персонажам его произведения. В том числе, разумеется, и к Ольго-вичам.

Распространенное в старой литературе и далеко еще не преодоленное мнение, соглас­но которому Автор "Слова" принадлежал к черниговскому боярству, сам был черни-говцем или северцем и стоял близко к Игорю Святославичу, несостоятельно. Порож­денное ошибочной мыслью об эпической природе произведения, оно не только не под­тверждается текстом поэмы, но и решительно противоречит ему. Автор не был уро­женцем Черниговщины и, по-видимому, даже не бывал ни в Чернигове, ни в Новгороде-Северском. Он не только не был участником похода 1185 г., но имел о нем весьма смутное представление.

Он не сообщает ни одной сколько-нибудь колоритной подробности похода и, в частности, самого сражения, от которой вряд ira отмахнулся бы хорошо информиро­ванный современник (не говорю уже "учасник") события. Даже монах-летописец насыщает свой непрофессиональный рассказ деталями» весьма важными с позиции за­мысла "Слова". Он, например, сообщает о лазутчиках, посланных за "языком", о сомнениях руководителей похода, начинать ли сражение, о диспозиции русского войска. Он четко разграничивает две фазы сражения, подчеркивает, что обратившихся в бег­ство половцев преследовали молодые князья, тогда как старшие ехали шагом, по­вествует о ночном совещаний после первого дня, отмечает благородство Игоря, не пожелавшего спасать себя ценой гибели пешего войска.

Ничего подобного нет в "Слове о полку Игореве" — художественном произведе­нии, где, казалось бы, подобные детали и подробности особенно уместны. В описании битвы Автор не упоминает даже о ранении Игоря в руку, а дальнейшее упоминание (в "Золотом слове" Святослава) "ран Игоревых" неточно, так как рана была одна — к чему же здесь множественное число? Только на основании косвенных данных можно усмотреть в "Слове" намек на бегство ковуев — обстоятельство, решившее исход битвы. За Пределами повествования осталось и такое исключительно важное обстоя­тельство, как жажда, томившая русских воинов и особенно — их коней, и т.д.

Конечно, можно возразить, что "Слово" — произведение художественное, то есть неуправляемое, а следовательно — нельзя предъявлять его автору требования по части отбора сюжетных мотивов: поэт сам решает, о чем ему писать, а о чем нет. И все же трудно представить себе, чтобы человек, видевший все это собственными глазами, мог так последовательно исключать весь индивидуальный фактаж из своего произве­дения — зачем бы?

Что же он сообщает о битве реально, какие детали? "Летят стрелы калены.", "гре­мят сабли о шлемы", "трещат копья харалужные" "черная земля под копытами кость­ми посеяна, а кровью полита". Яр-тур Всеволод "прыщет на воинов стрелами, гремит о шлемы мечами харалужными" и тд. Все это легко может быть отнесено к любому сражению тех в ремен.

То же самое — описание похода. И здесь видим сплошь общие, а то и фантастические пассажи, которые демонстрируют отличное знание Автором природы южнорусских степей, но начисто лишены индивидуальных подробностей: "Тогда вступил Игорь в золотое стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему іьмою путь заграждало, ночь стонами грозы птиц пробудила, свист зверин встал близ, Див кличет аа вершине дерева, велит послушать земле незнаемой... А Игорь к Дону войско ведет. Уже беду его под­стерегают птицы по дубравам, волки грозу накликают по оврагам, орлы клектом зверей на кости зовут, лисицы брешут на червонные щиты..."

Все эхо великолепно как поэтическое обобщение, но отнюдь не отражает непо­средственных впечатлений очевидца или хотя бы челозека, лично контактировавшего с очевидцем и получившего информацию из первых рук.

Но особенно важны здесь прямые ошибки и неточности, которые не мог допус­тить хорошо информированный автор, а тем более — непосредственный участник экспе­диции.

О фактических ошибках в "Слове о полку Игореве" как-то не принято говорить. Считается, что гениальный поэт не мог ошибаться, а потому все имеющиеся в тексте его произведения противоречия с другими источниками должны решаться в его пользу. Более того, почему-то признается, что наличие фактических неточностей может поста­вить под сомнение подлинность поэмы и изобличает подлог, - хотя совершенно ясно, что любой фальсификатор должен бы проявить особое внимание к точности изложения и по возможности избегать противоречий с используемыми текстами (естественно, доступными и для других читателей).    

Автор "Слова о полку Игореве" был человеком, хоть и гениальным, но всего-навсего человеком, и мог ошибаться, как и любой другой. Особенно, в частностях, которые не имели для содержания поэмы принципиального значения. Таких ошибок в тексте немало. Переяславль у Автора стоит на Суле, тогда как на самом деле — на Трубеже. Святополк Изяславич везет тело отца, убитого на Нежатиной Ниве, в Киев, хотя Святополк в той битве не участвовал, а перевозил погибшего его брат Ярополк. Согласно Автору, Изяслав похоронен в Софии Киевской, а в действительности — в Деся­тинной церкви и т д.

Так вот: и в описании похода 1185 г. встречаются подобные погрешности. Они не имеют значения с точки зрения авторского замысла, но изобличают в Авторе человека, плохо осведомленного о подлинном ходе событий. Поэт не знает даже состава участни­ков авантюры. Во главе похода стояли: Игорь Святославич, его брат Всеволод, сын Владимир и племянник Святослав Ольгович. В "Слове" же вместо Владимира назван другой сын Игоря — Олег. Имя Владимира вообще отсутствует (кроме лишь не вполне ясного намека на "сокольца" в диалоге двух ханов; кто скрывается под этим проз­вищем — то ли Владимир, то ли Олег - неизвестно).

Автор не имеет четкого представления о географии похода: согласно его версии, войско северских князей дошло до Дона и даже до моря; в действительности же место сражения удалено от первого (по прямой) на 400 км, а от второго — на 250 км. Пу­тается он в хронологии событий и в их последовательности. Солнечное затмение, слу­чившееся 1 мая в разгар движения Игорева войска, отнесено к самому началу похода, по сути, еще до выступления Игоря из Новгорсда-Северского. Чтобы как-то исправить положение, в литературе предложена гипотеза о перестановке текста, которую при­нимают многие исследователи. Однако и это предложение не спасает дело: теперь полу­чается, что затмение произошло уже после соединения Игоря с Всеволодом, тогда как в действительности оба войска сошлись позже.

Нельзя не учитывать и невнимательность Автора к Чернигову и Новгороду, хотя сам сюжет, казалось, должен бы особенно подчеркнуть этот интерес. Чернигов в "Сло­ве" упомянут только два раза, причем в необязательных контекстах, непосредственно с описываемыми событиями не связанных. Первый раз — в воспоминаниях о времени Владимира Мономаха и Олега Святославича, второй — в эпизоде оплакивания бедствий Руси, спровоцированных несчастным походом. В обоих случаях имеем дело с чистой риторикой. Новгород-Северский упомянут лишь один раз в зачине, пародирующем авторскую манеру Бояка.

Трудно представить себе, чтобы человек, хорошо знавший и Чернигов и Новгород (не говоря об уроженце), обратившись к Чернигово-северским событиям, удержал­ся от хоть сколько-нибудь конкретных замечаний, сведений или справок — подобных тем, что находим в "Слове" относительно Киева, Галича ила Плиснеска. Все это застав­ляет решительно отвергнуть Черниговско-северскую версию и совсем другими глаза­ми посмотреть на отношение поэта к черниговскому дому.

В своем произведении Автор, как сказано, обнаруживает резко отрицательную позицию относительно и самого похода, и его вождей, и всей династии Ольговичей. Безусловному осуждению подвергается Олег Святославич ("Гореславич") , а косвенно и его отец ("Гореслав"); князь Ярослав Всеволодович, занимавший черниговский престол

в 1185 г. Сама экспедиция рассматривается поэтом как позорная страница в истории Руси, как злодеяние, стоящее на грани преступления. Инициаторы авантюры — Игорь и Всеволод — обвиняются Автором в недостатке разума, в стремлении к пустопорож­ней славе, в результате чего Русь расплачивается неизмеримыми жертвами и не­счастьями.

При этом, однако, Автор обнаруживает глубокий пиетет в отношении Святослава Всеволодовича — двоюродного брата героев "Слова", принадлежавшего к тому же черниговскому дому, но в момент неудачного похода занимавшего киевский престол. На первый взгляд, здесь кроется определенного рода противоречие, не разъясненное Автором, которое, однако, при ближайшем рассмотрении оказывается иллюзорным.

"Великий" и "грозный" Святослав выступает единственным вполне положитель­ным персонажем "Слова". Он получает в произведении гипертрофированную харак­теристику, отнюдь не корректную реальному положению дел. В действительности Святослав не был ни великим, ни грозным. Это типичный и достаточно слабый власти­тель второй половины XII ст., фактически отстраненный от власти Киевской сеньерией (представительным органом киевской боярско-патрицианской олигархии) и высе­ленный за пределы города — на Новый двор, расположенный в районе Копырева конца.

Не трудно убедиться, что характеристика Святослава в "Слове" начисто лишена индивидуальных, человеческих черт. Этот единственный положительный герой явля­ется в то же время единственным персонажем, чей образ формируется не психологи­ческими реалиями (мы не знаем, умен Святослав или глуп, смел или труслив, милос­тив или жесток, добр или зол и т.д.), а социально-политическими абстракциями.Он велик — потому что его величие есть отражение величия Руси. Он грозен — потому что за ним стоит грозное могущество Киевской державы. Он всегда прав — потому что воплощает праведную идею. Образ Святослава — это символ, олицетворение централь­ной государственной власти, убежденным сторонником которой был Автор "Слова о полку Игореве".

Положительная оценка Святослава Всеволодовича определяется не особенностя­ми его характера, а тем местом, которое он занимал в иерархии политической струк-, туры Руси периода феодальной раздробленности. Вопрос о его происхождении, в том числе и о принадлежности к черниговской ветви княжеского рода, в данном случае не имел значения. Святослав утверждается Автором как великий князь киевский, ответственный за судьбы страны в целом, а не в роли близкого родственника осуждае­мых северских князей. Недаром и называет их он "сынозцами" (цлемянниками), тогда как в действительности они были его двоюродными братьями: более низкий генеалогический ранг призван подчеркнуть и более низкий ранг политический.